Интервью

Третьяковка перед юбилеем

В мае отметит свой 150-летний юбилей Государственная Третьяковская галерея, старейший музей отечественного искусства. Третьяковка на Крымском валу, представляющая искусство XX века и до наших дней, имеет не столь внушительный возраст, и как образование молодое может позволить себе  меняться, бунтовать и удивлять неожиданными пассажами. О том, что происходит в главном отечественном музее современного искусства – Андрей Ерофеев, сторонник тех изменений, благодаря которым внушительную часть экспозиции занимает теперь актуальное искусство, зачастую вызывающее культурный шок у традиционно настроенной публики.

– Какие мысли возникают в связи с юбилеем?

А.Ерофеев: – Юбилейные хлопоты оторвали наш коллектив от будничной музейной работы и заставили увидеть и оценить ситуацию в целом. Если в  «старой» Третьяковке, где хранится коллекция Павла Михайловича Третьякова и вообще – все классическое русское искусство, дела обстоят замечательно, то у нас,  в Третьяковке на Крымском валу, многое нужно срочно менять.  Мы вдруг поняли – я имею в виду  сотрудников отделов, занимающихся искусством ХХ века -  что откладывать на будущее всеобъемлющую модернизацию нашей части музея нельзя. Мы в полном провале. Во-первых, требуется реконструкция дома. Крыши текут, светильники вышли из строя, лифтов нет, стены покрыты паутинной трещин. Во-вторых, надо по-новому развернуть коллекционирование.  Короче, нужно исправлять ошибки партаппаратных советских коллекционеров, которые навязывали музею тонны официоза и не позволяли собирать то, что сегодня составляет славу русского искусства ХХ столетия. В результате, если в «старой» Третьяковке превалируют шедевры, то у нас ядро коллекции пока составляют фоновые вещи. Ведущие и признанные всем миром российские художники, такие как Илья Кабаков, Эрик Булатов, Виталий Комар и Александр Меламид, представлены у нас очень случайными работами. Я уж не говорю о великих авангардистах Кандинском, Родченко, Татлине, Малевиче, чьи произведения нам равно или поздно также придется докупать не знаю уж с помощью какого супер-олигарха. А что делать? Иначе мы не в праве претендовать на роль центрального музея и, следовательно, быть витриной русского искусства ХХ столетия и сегодняшних дней. Наконец, надо начинать по-другому общаться и взаимодействовать с населением. Привлечь художников, создав зону для  показа живого, сегодняшнего искусства во всех формах от инсталляций до театрализованных перформансов;  привлечь ученых и исследователей, создав крупнейшую библиотеку и архив по современному искусств; привлечь детей и молодежь мастер-классами и лекциями по самым актуальным аспектам создания и изучения искусства; привлечь коллекционеров и собирателей, прилечь туристов, которые пока обходят наш дом стороной…

– А что препятствует изменениям?

То же самое, что мешает и общим реформам в нашей стране, Кто-то боится модернизации, а кто-то даже сознательно противодействует  переменам, считая что страна и в ,частности, музей теряет при этом свою национальную идентичность. Как будто своеобразие Третьяковки  в том, чтобы  в новых условиях оставаться  советским анклавом и последним бастионом «социалистического реализма»!

– Но разве в этой части постоянная экспозиция не будет изменена уже в мае?

– Да, здесь намечаются интересные новшества. Расширится показ авангарда 1910-1920-х годов.  Из бесконечных заграничных странствий вернутся картины Кандинского и Шагала. Хорошо бы, чтобы они подольше задержались в наших залах. Однако же самое важное, что зрителям будет представлен «мейн-стрим» или главная тенденция русского новаторства 1920-х годов -  выход за пределы станковых и изобразительных форм в  контр-рельефы, в конструкции и объекты, из которых, в свою очередь родились великая архитектура и градостроительство конструктивизма. Мы впервые покажем одно из ключевых звеньев звено этой эволюции – восстановленную выставку «ОБМОХУ» 1921 года, которая состояла из пространственных объектов Родченко, братьев Стенбергов и других художников-конструкторов. Эти произведения очень известны, оказали огромное влияние на мировое искусство и практически все погибли. Мы заказали их полную и научно-обоснованную реконструкцию легендарному ученому-конструктивисту Вячеславу Колейчуку.

К залу «ОБМОХУ» хотелось бы еще добавить и залы концептуальной авангардной архитектуры Малевича, Мельникова, Леонидова, Ладовского и других, зал-инсталляцию «проунов» Лисицкого, а также залы авангардного дизайна и экспериментального кино и фотоискусства 1920-30-х годов. Третьяковку слишком долго и искусственно удерживали в рамках музея живописи–графики-скульптуры, то есть жанров не ХХ-го, а Х1Х-го столетия. Настало время эту ситуацию изменить.

– Показ новых жанров, таких как объекты и инсталляции, вы продолжите и на материале современном?

– Именно так.  Очень важно, чтобы зритель увидел и понял, что сегодняшнее российское искусство не экспортировано с Запада, что оно – плод оригинальной работы, замешанной на отечественных авангардных открытиях и изобретениях начала ХХ века. Экспозицию начнем с произведений, созданных в 1950-е годы. Тогда, в начале «оттепели» наблюдался какой-то великолепный «порыв» к современной мировой культуре и как часть его – возрождение авангардных творческих поисков.  Ко времени фестиваля молодежи и студентов 1957 года в Москве имелось уже несколько гнезд новаторского искусства – абстракционистов, кинетистов, сюрреалистов. Наш зритель этих произведений практически не видел, их быстро запретили, партаппаратные искусствоведы проводили регулярные  кампании дискредитации  этого искусства,  мол, все оно вторично и эклектично, некоторые продолжают тянуть эту песенку и поныне, хотя решительно никто ее уже и не заказывает.  А между тем работы уехали в иностранные музейные коллекции, а многие авторы  уже скончались. Вслед за работами родоначальников нового авангарда - Слепяна, Злотникова, Турецкого, художников группы «Движение» -  мы покажем как претворились в нашем искусстве важнейшие международные стили 1960-х, минимализм, поп-арт, концептуализм.  Они оставили след  и существенно дополнились на российской почве. Так, наравне с поп-артом появилась специфически советская версия – «соц-арт», стиль политической и эстетической бравады над сакральными символами власти. А в русле международного концептуализма сложился его московский вариант, давший блестящий социальный и эстетический анализ развития послевоенной культуры.  На выходе из эпохи «застоя» возникло веселое и язвительное, саркастически-ироническое направление «нью-вейв», представленное знаменитой московской группой «Мухомор». Далее мы покажем примеры российского «радикального» перформанса,  работы Кулика,  Мамышева-Монро, творческих сообществ «Синие носы» и «ПГ».

– А как в отношении реалистического искусства середины века?

– За пределами фотографии и кино реализма в искусстве ХХ века вообще не было. Любая фигуративная живопись или скульптура этого столетия открыто субъективна и опирается на  формальные достижения модернизма. Поэтому нерв истории  искусства ХХ века и на Западе, и у нас един – это не выдуманная советскими  идеологами пресловутая борьба реализма с абстракционизмом, а соперничество авангарда, как преимущественно идейной практики, с формализмом, где главным оказываются эстетические ценности.  Формализм выжил в СССР даже в самых сложных условиях сталинского режима и далее расцвел в неофициальном искусстве. Фальк, Вейсберг, Яковлев, Чернышов, Немухин – вот крупнейшие наши формалисты, каждый из них заслуживает отдельного зала.

– А «соцреализм»?

Скажу вам свое собственное мнение, ибо по этому поводу в коллективе согласия нет. Мне кажется, что «соцреализм» вообще стоит убрать из постоянной экспозиции как явление не художественного порядка. И показывать время от времени на отдельных выставках как поступают с любым фоновым явлением. Сталинские дома ведь сносят в Москве. Значит, руководство города поняло, что это бездарная архитектура. Так и здесь.

– Но ведь это целая эпоха советской культуры. Не повредит-ли ее изъятие объективной картине развития отечественного искусства ХХ века?

Ничуть не повредит. Как не повредило изъятие теорий Лысенко или Мичурина из объективной истории российской науки. Музей –не барахолка, где складывается все бывшее и случившееся в художественной жизни страны, и не паноптикум, где смакуются ужасы и кошмары. Музей – место показа лучших национальных достижений и новаций, а под эти категории продукция «соцреалистов» и их последователей в хрущевско-брежневское время никак не попадает. Дело не только в бездарности, которая как печать проклятия лежит на их конъюнктурной продукции. «Соцреалистам» приказали порвать со всеми ценностями современной эстетики и они это сделали. Они сами вывели себя за скобки общемирового искусства ХХ века. Так зачем же сегодня пытаться представлять этих «дезертиров»  русским художественным наследием ХХ столетия.? Была ли у них возможность не подчиняться властям? Да, была. Любая эпоха предоставляло альтернативу. Ахматова сделала один выбор, а Фадеев – другой. Так же и с художниками. Кандинский уехал, Фальк, Родченко, Татлин остались. Но не сдались, не стали рисовать красных командиров. Хочу заметить, что  в моем предложении убрать «соцреализм» в запасник нет ничего радикально-экстравагантного. Немцы, итальянцы, испанцы, не говоря уже про все страны бывшего Варшавского блока, сделали тоже самое, упятали свой тоталитарный официоз в хранилища. И ничего, толпы любителей этого наследия не вышли протестовать. Ибо никому, по-существу, это халтурное и лживое искусство не нужно. Никто и у нас не пойдет рыдать по Решетникову или Богородскому. Достаточно посмотреть на наши всегда пустые залы, в которых висят портреты Сталиных и Ворошиловых. Люди не хотят на это смотреть. 

– Заслуживает-ли наше актуальное искусство того, чтобы висеть в музее. Может, стоит подождать с таким его прославлением?

У нас сейчас как никогда много интересных художников. Это отмечает вся мировая пресса. Их активно коллекционируют за границей, а в последнее время и в России. Появился пласт новых коллекционеров, людей из бизнес-элиты, которые вдруг почувствовали в художниках людей близких себе по духу и по характеру. Та же тяга к опасным экспериментам, склонность к риску, желание идти до конца, та же свобода мышления и страстное отношение к жизни и, в то же время, умение внятно понять и объяснить свою стратегию и правильно поставить себе творческую задачу.  С другой стороны, современными художниками очень увлечена молодежь, за Куликом,  Мамышевым-Монро и Шабуровым бегают толпы поклонников. Современный художник перестал сторониться этого дальнего и неподготовленного зрителя. Напротив, активно стремится общаться с разными слоями общества на всем доступных визуальных языках. Что дает это общение? Я бы сказал, оно демонстрирует мужество свободного, незашоренного взгляда на мир. Искусство очищает наше сознание от мыслительных шаблонов и показывает как различать под заманчивыми обертками опасные идеи, которые пытаются привить нам политические и коммерческие власти. Учит игре, веселому и ироничному отношению к себе и окружающим. Уже не говоря о том, что именно художники вырабатывают то национальное «чувство формы», ту российскую эстетику, которой нам так не хватает. Ведь за то, что столько десятилетий наше общество топтало и презирало своих художников, за то, что и сегодня оно еще нет-нет да и относится к ним снисходительно-презрительно, с нескрываемым недоверием (а не шарлатан ли и так далее) мы платим цену нашей национальной эстетической беспомощности и вторичности. Вот парадокс – мы страна выдающихся художников и совершенно нулевого эстетического качества среды обитания. Поэтому я считаю, что мы должны как можно шире выставлять актуальное искусство не только для поддержки этих художников, но, прежде всего, для помощи нашему обществу, для воспитания в нем художественного восприятия мира и вкуса.

– А вы сами кого лично из художников любите?

Практически всех, кто входит в круг живого, нон-конформистского творчества. Я начал со Зверева, Немухина, Плавинского. Потом увлекся Инфантэ, потом дружил с  Кабаковым, Рогинским, Соковым, Косолаповым. Сейчас я очень неравнодушен к Кулику, Шабурову, Пепперштейну, Острецову, Ольшвангу, то есть людям разным, но по-своему совершенно выдающимся. Огромное счастье с ними регулярно общаться. Советую и Вам это попробовать.

– Как Вы стали коллекционером?

Неожиданно, я совсем не имел к этому склонности. Но в начале 1980-х у круга художников-нон-конформистов уже появились почитатели на Западе и на моих глазах мастерские в Москве вдруг быстро начали пустеть. Страшное дело! А художники, естественно, радовались, ведь картины ехали в известные музеи в Европу и в Америку, а на свою страну многие уже махнули рукой – ничего, мол, в этом проклятом месте не получится. Мои коллеги искусствоведы обреченно взирали на этот процесс второго исхода авангарда из России как на нечто неизбежное. Но я почему-то не мог с этим смириться и до сих пор живу с этим чувством. Не отдам!  Правдой или неправдой, но задержу, постараюсь убедить одних не увозить, а других – не отпускать! Но для того, чтобы сохранить в России целый культурный пласт, глупо было заводить частную коллекцию. И я прикинулся наделенным полномочиями от Министерства культуры, выступил своего рода Хлестаковым, вел переговоры, говорил от имени будущего музея современного искусства, а на самом деле поначалу не имел никакой поддержки властей, хотя широковещательно объявил о формировании «государственной коллекции современного искусства». В сущности, это очень «перестроечная» история, когда отдельный человек выдавал свой личный проект за политику общественных институций. Так получилось довольно значительное собрание в 2 тысячи экспонатов, которое пять лет назад из бункера-подземного хранилища музея «Царицыно», где мы одно время готовились открыть музей современного искусства,  было передано в Третьяковскую галерею.

О себе

Мне летом исполнится 50 лет. Я искусствовед по образованию, специализировался на  истории искусства рубежа Х1Х-ХХ веков, «Мир Искусства» и неоклассицизм,  и, одноврменно, для себя увлекался с начала 1970-х годов самым актуальным искусством. К этому меня подвигла музейная практика, которую я прошел летом 1972 года в Париже в музее современного искусства. Мои дружеские связи с московскими художниками-нон-конформистами и первые выставки, которые организовывались накануне и в разгар Перестройки с Л.Бажановым  и В.Пацюковым, обернулись для меня в 1989 году неожиданным приглашением сформировать сектор «новейших течений» в музее-заповеднике «Царицыно» и начать собирать коллекцию нового авангарда.  С В.Левашовым, Е.Кикодзе и С.Епихиным мы работали в «Царицыно» как проклятые в преддверии неминуемого открытия московского музей современного искусства, но в итоге очутились в Государственной Третьяковской галерее о чем, кстати,  ничуть не сожалеем. Ибо полагаем, что нет ничего лучше для музея российской культуры ХХ-ХХ1 веков, чем это здоровенное здание на Крымском валу.

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить