Статьи

Возрождение культа руин

Принято сравнивать нынешние времена с началом прошлого века, когда в воздухе нарисовалось тревожное  предчувствие «заката Европы». Оно породило тогда целую эсхатологическую культуру с уникальными по силе и точности образами грядущих катаклизмов. Можно, например, вспомнить картины Людвига Майднера  начала 1910 –х годов, изображавшие горящие разбомбленные немецкие города. Бомбардировщиков еще, кажется,  даже и не придумали, города радостно сияли только что инсталлированным электрическим освещением, забавные дома стиля «ар нуво» возводились словно наперегонки друг с другом с невероятной скоростью, повсюду кипело строительство метрополитенов, а Майднер уже рисовал дымящиеся развалины всего этого модерна.

Апокалипсические нотки вновь громко зазвучали в сегодняшней культуре. Тут в первую очередь вспоминается череда блокбастеров  рубежа ХХ-ХХ1 веков («2012 год», «Знамение», «Последзавтра», «Столкновение с бездной» и т.п.)., где представлена гибель либо всей нашей планеты, либо ее престижных мегаполисов. Знаменитые сооружения Нью-Йорка, Парижа, Лондона изуродованы ядерным взрывом или сверхмощным ударом стихии. Что заставляет авторов представлять их в таком свете? Во-первых, конечно, непрязнь к будущему. Сегодняшние художники-футурологи, как и их коллеги начала ХХ века, ничего хорошего от будущего не ждут. Не вечная жизнь согласно какому-то из религиозных учений стоит перед их взором, не умилительные картины расселения гуманоидов на просторах Вселенной, а неизбежная гибель человечества и превращения всего материального багажа цивилизации в мусор и грязь. Именно смерть – индивидуальная и коллективная - становится ключевым событием концепта «будущее». Причем смерть насильственная и неожиданная, результат неуправляемой агрессии природной стихии и человеческого безумия. В этом смысле дикий казачий оскал современной России, сумасбродное поведение ее руководства выглядят не откатом в светлое средневековье (где под ручку с Рублевым гуляют, философствуя, Сергий Радонежский и Дмитрий Донской), а рывком в мрачное будущее.

Однако, как ни ужасны картины упадка и смерти, которые придумываются для произведений-антиутопий, в них заключен и известный соблазн.  Они несут в себе мощный заряд удовольствия, характер которого интересно понять. Мне кажется, его можно определить как эгоистическую радость счастливчика, пережившего апокалипсис. Мир погиб, а вот зритель жив. Словно дух, он не участвует со всеобщей катастрофе, а спокойно наблюдает ее со стороны. Самим фактом смотрения на конец света зритель чувствует себя спасенным. Мы имеем дело здесь со светским и, можно сказать, вульгарным воплощением «сотерианской» направленности любой религии. Итак, спасенный, уютно устроившись в плюшевом интерьере кинотеатра, телепортируется в кабину летательного аппарата (или чего-то подобного) и вместе с героем фильма созерцает совершенно эксклюзивное зрелище.  Перед ним в обломках лежат атрибуты и компоненты той самой власти (политической, финансовой, правоохранительной, культовой, культурной) которая в реальной повседневной жизни регулирует всего его существование. Кадры с мертвыми полицейскими, разметанными по улицам следственными досье, ценными бумагами, рухнувшими банками и церквями, разбитыми архитектурными памятниками и правительственными зданиями, внушают зрителю злорадный восторг.  Они визуализируют его мстительные ночные фантазмы, рожденные тягостными ощущением неотменяемой зависимости.  А на сеансе зрителю дано пережить чувство полнейшей свободы. Таковы экзистенциальные мотивы его  радостных эмоций. Но состав удовольствия от погружения в произведние-каатастрофу этим не ограничивается. В него введен еще и эстетический компонент восхищения перед  хаосом. 

Возрождение культа руин, который, как известно, исповедовала культура романтизма, в современном искусстве произошло после того, как на модернизме и его утопических мечтаниях был поставлен крест. Правда, эстетическое осмысление разрухи наметилось уже у Бойса, который первым в ХХ веке экспонировал руины как скульптуру и мусор разбитых домов – как объекты. Но в полный голос о впечатляющем зрелище разрушения, руины, «выжженной земли» заговорили «новые дикие», прежде всего, Ансельм Кифер. Имелась в виду, конечно, особая эстетическая  отметина Германии. Вид военных разрушений  Кифер перевел в разряд нормы национального немецкого пейзажа. Понятно, что эстетическое переживание «выжженной землей» как феномена не только ужасного, но и возвышенного стало возможным лишь при смене поколений. Оно открылось потомкам свидетелей войны, для которых человеческие аспекты драмы уже утратили остроту личностного переживания. Но дело даже не в этом – военные руины воспринимаются ныне живущим поколением как чужой и экзотический мир, который является полной противоположностью санированному, очищенному, отмытому, свежевыкрашенному пейзажу современной цивилизации. «Рекламное» великолепие новой, сверкающей красочными поверхностями и дизайнерской манерностью вещи стало определяющим качеством современного материального контекста нашей жизни. Все вокруг кажется нарисованным, за каждым элементом среды стоит проект. Мир предстает как дизайнерский продукт, сочиненным по техническому заказу администрации. Жить в проекте  все равно, что «озвучивать» чужие мысли. Хочется настоящей реальности. И она нам открывается в отдельных заповедных местах, какими-то судьбами избежавших общеобязательной санации. На так называемых забросах бывших верфей, заводов, военных городков. Между прочим, в состав подобных исключений попадает большая часть российского пейзажа, который достался нам в наследство от СССР и пока еще не охвачен программами благоустройства территорий. Путешествуя по таким местам, турист смакует облик и запах настоящей, подлинной реальности. Грязь, копоть, разрушенные дома с провалившимися крышами, изуродованные скульптуры и ржавые покинутые заводские цеха дышат подлинностью саморазвивающейся, вырвавшейся из подчинения человека, материи. Она прихотливо видоизменяет свои поверхности, разрастаясь плесенью, проступая солями; она вспарывается корнями деревьев, накрывается  побегами диких трав. Ее облик беспроектен и неповторим. С этой живой «руинированной» материей и связывается теперь переживание эстетического, заставляющее любого хвататься за аппарат при виде уголка разрухи и хаоса.  В этом переживании обе реакции отвращения и восхищения сложно соединены друг с другом и противопоставлены понятию красоты, которая, перестав быть категорией высокого искусства, скатилась до тривиальной характеристики нашего бытового окружения. 

Андрей Ерофеев

Январь 2016

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить