Статьи

Изгнание половой тряпки

Доводилось ли вам заглядывать в захолустный «культурный центр» на промышленной окраине какого-нибудь европейского городка, где усилиями местного энтузиаста  проводятся выставки современного искусства?  Первое, что бросается в глаза – пустота. Даже, если выставочный зал не больше однокомнатной квартиры, он очищен, «санирован» как лютеранский храм. Все в нем говорит о неприятии жизни за дверью. Там теснота, суета, много цветов, звуков, движений. Здесь же в тиши вам предлагают рассматривать козявки из проволочек, картинки с абстрактно-геометрическими сетками, плохие черно-белые фотографии каких-то иных цивилизаций. Осмотр закончен, но энтузиаст-куратор не унимается, он все нагружает вас бесконечными подробностями и комментариями. Но обаяние этого странного культа ненужных вещей, смысл которых так и не смог уловить, действует недолго. Выходя на свежий воздух, вдруг думаешь : «Черт знает что. Только зря время потерял». Ищешь глазами ближайшую урну куда бы выбросить пресс-релиз и буклет.

Нечто подобное я испытал на днях в ЦДХ, на главной площадке Московской Биеннале молодого искусства-2012. Обычно людный Дом художника был на удивление пуст: не много нашлось желающих задержаться в унылых пространствах этой Биеннале, где стены по предложению  главного куратора Кэтрин Беккер, были снизу доверху забраны листами древесно-стружечной плиты, превративших залы в подобие гигантской коробки для обуви. Зрителям предложили постное меню из  нехитрого набора мелких объектов, там-сям скромно размазанных по полу и стенам.  Создалось впечатление, что художники вкупе с куратором старались подать работы самым неброским образом, словно радуясь тому, что посетители их не заметят. Вагонным составом выстроились видеокабинки. Детальный просмотр их содержимого требовал не  менее суток.   Пока я размышлял  какую кабинку выбрать, ко мне подбежали две тетки в платочках и, вероятно, приняв меня за ответственное лицо, прокричали: «Как вам не стыдно это показывать!» и изобразили губами нечто, похожее на плевок в лицо. Их живая реакция взбодрила и даже подвигла меня осмотреть подряд все кабинки. «Ага, - подумал я, - там-то наверное вся соль и спрятана». Ничуть не бывало. Привычная нарезка кинонаблюдений и видеоперформансов. 

Выставка Беккер меня озадачила.  Известный немецкий эксперт не стал бы просто так без умысла воспроизводить тупую экспозицию провинциального кунстхалле. Её по протестански тусклая выставка безусловно программная и несет в себе вызов. Но кому? Во-первых, конечно, родному Берлину. На Берлинской биеннале этого года молодежное творчество сведено к  ангажированным политическим практикам, к  искусству прямого действия. Не случайно, ее сокураторами стали члены группы «Война». Во-вторых, Беккер спорит с Парижем. Она выступает против французской версии новейшего искусства, данной на Триеннале в парижском «Палэ де Токио». С подачи модных продвинутых галерей европейское художество там предстало практически не отличимым от магической и онирической пластики туземцев. Нет сомнения, что Беккер решилась поспорить также и с Москвой. Заявила свое несогласие  с влиятельной тенденцией «контекстуального» искусства,  экспонирущего особенности (бедлам, беспорядок, хаос) местной предметно-пространсвенной среды, а также социальной и духовной атмосферы. Вместо всего вышеперечисленного Беккер предложила широко распространенную на Западе и совсем не развитую в России академическую версию современного искусства. 

Мир Академии Художеств и круг современного искусства пересеклись у нас в России благодаря Зурабу Церетели, но только на церемониальном уровне. Вообразив себя добровольным альтер эго министра культуры, Церетели произвел награждения и возведения в почетные академические звания ведущих российских нон-конформистов. Лучшего не смог бы сделать и Мальро. Но на творчестве лауреатов эти щедрые знаки признания практически не отразились. Получив ленту академика через плечо, Булатов остался Булатовым. А вот на Западе союз Академии и contemporary art, случившийся на полстолетия раньше, привел к существенным творческим мутациям. Он породил идеально  секуляризированные формы, свободные от автора, контекста, времени и места. В истории искусства эту тенденцию принято называть «интернациональным стилем», каким, кстати, всегда являлся и классический академизм. Если вспомнить оп-арт или лирическую абстракцию, работы сторонников этих тенденции обладали абсолютной мобильностью во времени и пространстве и демонстрировали полный отрыв от социально-политических реалий эпохи. В элегантных хитросплетениях Виктора Вазарели вы при всем желании не найдете отзвуков 1968 года, революции хиппи, вьетнамской  войны. 

Г-жа Беккер подобрала образцы  похожего творчества у новейшего поколения. Вот, к примеру, серия объектов из полированной стали, по форме напоминающих бумажные самолетики. Они сверкают ломанными зеркальными поверхностями, в которых окружающий мир фрагментируется до неузнаваемости. Национальность, пол и возраст автора вычислить невозможно. Год и место создания – тоже. Понятен только потребитель подобного творчества. Это гостиничная сеть типа «Хилтон», международный банк, офис транснациональной корпорации, на худой конец - стоматологические клиники. Все они желают иметь знаки модернизма и прогресса без какого-либо идеологического, даже попросту свидетельского высказывания. Им требуется не отражающий окружение, не связанный с контекстом, а завернутый на себя самодостаточный арт-объект, который в любой ситуации и для любого потребителя будет уместен и комфортен. Подхожу, читаю этикетку :«Маргарита Трушина, Россия. Эхо пространства». Позвольте, Маргарита, для кого вы все это сделали? Нашим гостиницам и нашим стоматологам такое искусство не требуется. У нас не сформировался заказчик на подобную продукцию, а вне заказчика и обслуживания его вкусов – нет академизма. Академизм в качестве чистого самовыражения художника – это нонсенс.  В сегодняшней российской культуре «эхо пространства» выглядит и звучит бессмысленно-претенциозно, ибо понимание объекта искусства как высокоточного камертона, который помогает зрителю найти и поддерживать личную волну эмоционального эстетического взаимодействия с миром, у нас не выстроено. Или, точнее, уже утрачено. Вещи и картинки на протяжении ХХ века реквизировали и экспроприировали. Нам остались только слова. Русские в качестве эстетического камертона пользуют поэзию. Но в соседних культурах дело обстоит иначе. Как раньше люди днями оттачивали глаз, рисуя стопу Давида, так сегодня они  в тех же помещениях Beaux Arts медитируют над точкой, кляксой, штрихом или палочкой.  В авангардных академиях исповедуется культ лирического минимализма, замешанного на предельной редукции натуры до  визуального или пластического значка. Это культ направляет художника на  поступательное восхождения к истокам образа с отсечением всего ненужного и даже нужного, когда от целостной формы остается лишь «кочерыжка». Зритель дегустирует ее как филе - наивкуснейшую, самую нежную, изысканную часть утраченного образа. На Западе эта творческая концепция давно превратилась в базовую школьную инициации к искусству и воспринимается уже не стилем, а универсальной пропедевтической методикой. У нас же такое искусство выглядит «западным стилем» по сравнению с «почвенническим» натурализмом и этнографизмом Рогинского, Кабакова, Макаревича и прочих любителей местных рейди-мейдов. 

Половая тряпка! Знакомый предмет серо-бурмалиного цвета, чья функция «очищения» противоречит неизменно грязному виду, вывел меня из желчного критического настроя по отношению к беккеровской выставке. Свернутая клубочком у проволочного дверного проема в инсталляции Ани Титовой под названием «Чулан», она сразу пришпилила это произведение к российской действительности, как матерное словечко в поэзии Бродского или бытовая деталь у Пастернака. Лирический чуланчик ненужного художественного скарба, куда автор сложила  свои юношеские увлечения абстрактно-биоморфной скульптурой в стиле Жана Арпа и полочками-презентациями бытовых предметов в духе Эшли Бикертона, приобрел масштаб  культурологического обобщения. Так в целом  выглядит наше отношение к наследию. Вкусы наших родителей, произведения, которые они любили и которые для них создавались, как мы к ним относимся? Изучаем, публикуем в книгах,  экспонируем в качестве культурных ценностей в музеях, преподаем в качестве духовного опыта в школах? Нет, списываем со счетов, подвергаем осмеянию и, в лучшем случае, складируем где-то на дачах как старье. Но, может быть, это - правильно, ибо утратив убедительность и модный ореол, эти вещи, действительно, смотрятся  старьем? Не уверен, что я в точности уловил замысел Титовой, но благодаря половой тяпке и прочим метко найденным и включенным в композицию «жалким» предметам, которые лишили ее академической чистоты и стерильности, эта инсталляция не фрагментирует образ реальности, а, напротив, генерирует его.  Траектория развития творчества Ани Титовой, получившей  солидное академическое образование в нескольких высших школах искусства,  демонстрирует движение от лаконичной самодостаточной однородной формы к сложной, эклектической многосоставной композиции, все более привязанной к смыслам и предметам местного контекста. Это же развитие можно наблюдать и в работах Ирины Кориной, Петра Белого, Ани Желудь.

 

Однако, вряд ли инсталляция с половой тряпкой была отобрана госпожой Беккер с тем, чтобы представить эту национальную тягу к возращению в реальность. Тряпку на монтаже не заметили, а, позже разглядев – убрали. Представьте мое изумление, когда приведя на другой день друзей, чтобы поделиться с ними восхищением от инсталляции Ани Титовой, я эту тряпку не нашел. «Тебе померещилось» – кричали друзья. Слава богу, Аня по телефону смогла подтвердить причастность грязной тряпки к  инсталляции. Но кто-то решил, что этот низменный предмет портит чистоту общей экспозиции. Вероятно, это было совместное ощущение директора дома, куратора, уборщицы и смотрителя. «Чего стыдобу-то выставлять?». Не порнография, не политика, не антиклерикальные хихиканья – всего этого на выставке Беккер даже и помыслить нельзя – простая тряпка подверглась цензурному изъятию. 

В общем, понятно зачем Кэтрин Беккер представила молодежное искусство в варианте западного академизма. Иного сейчас в Москве на официальной площадке и не покажешь. «Не пройдет». А такая вот фигня – пускай! Наш отечественный зритель, привыкший к плотным как газетные полосы, густо нашпигованным экспозициям, такую выставку и за выставку то и не признает. Прошагает мимо, а мероприятие будет считаться состоявшимся. Вполне «гэдээровская логика», которую в детстве усвоила, а теперь во-время вспомнила Кэтрин Беккер.

Июль 2012

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить