Статьи

Художники и революция

Россия снова охвачена волнениями, общество проснулось. Люди вышли на улицы. Стоят с белыми шариками. На пальто и шубах – белые ленты, символ и цвет нового протестного движения. На устах у многих заветное слово «Революция!».

А что же наше искусство?

Нас с детства учили: искусство и революция – родственные понятия. Эти активности близки по духу.  Помогают друг другу в быстром разрастании и распространении. Писатель-контрреволюционер и  завзятый консерватор – это прилично, умно и достойно. В порядке вещей. А вот художник почти обязан быть левым, ибо давно известно, что в правом политическом спектре искусство хиреет и вырождается. Пример Беляева-Гинтовта и Молодкина лишний раз доказывает, что пафосный с накладными мускулами имперский классицизм - это фастфуд. На глазах превращается в нечто отталкивающе несъедобное как холодный чебурек. А вот тираноборческие перформансы Олега Кулика и Александра Бренера легко пережили свое время и интересны вне их политической подоплеки. То же самое можно сказать и о «менте в поповской рясе», о «х.. в плену у к…» группы Война. Бессмертные произведения.

Однако, не случайно активисты Войны настаивали на отмене кавычек в названии их группы. Логика радикализма вытолкнула их работу на грань искусства и политического действия, а затем заставила эту границу решительно пересечь. У радикала-перформансиста, как и у настоящего диверсанта, возвращение домой правилами не предусмотрено. Ушел Мавромати, ушел Пименов. Иногда назад в родное  лоно искусства выживший радикал добирается в пенсионном возрасте и в стоптанных тапочках любителя пейзажной живописи. Итак, Война перешла к подрывным действиям. Горят грузовики. Переворачиваются ментовские легковушки. Художественного обобщения реальности здесь искать не приходится. Это порча имущества противника.

Но, кстати, сегодняшнее общество больше не нуждается в инициирующих  образах протеста. Оно и так уже достаточно осмелело и раздухарилось. Спасибо Войне, «Синим носам», «ПГ» и прочим смельчакам-маргиналам 00-х годов. И даже похоже, что сегодня ситуация перевернулась – не художники тянут общество как упрямую и старую клячу, а общество, рванув куда-то во всю прыть, увлекает за собой художников.  А они в массе своей не очень-то готовы соответствовать.

Нашлись, правда, исключения, которые решились на время пожертвовать художественной карьерой ради общественной пользы. Кто-то пополнил колонну рядовых бойцов оппозиции. Викентий Нилин встал наблюдателем у избирательной урны.  А кто-то подался в коллаборационисты. Главным старостой-полицаем заделался Бугаев-Африка. Сначала подписал позорное «письмо 55-ти», затем выступил перед нашистами на Селигере, а далее, видимо решив, что честь уже безвозвратно потеряна, занялся грязной работой по дискредитации оппозиции. В настоящий момент координирует, как сообщают «проверенные источники», изготовление скатологического компромата на Навального и прочих лидеров протестного движения.

Но подавляющее большинство художников не захотело шагнуть из символического измерения в пространство конкретного действия. Как и в 1917, и в 1991 гг. Но вот, что интересно. Косвенная сопричастность турбулентным общественным событиям придавало любому из искусств времени прошлых русских революций приподнятое, возбужденное, почти оргиазмическое звучание и свечение. А сейчас никакой повышенной чувственности не наблюдается.  Лейтмотивом нашего искусства проходит тягучая мелодия усталости и безразличия. Апатии и тихой раздраженности. На ощупь актуальное творчество необычно холодно. На запах и цвет – безвкусно.  Во всем торжествует какая-то протестантская сдержанность, замкнутость и душевная скупость. 

Не является исключением и то искусство, которое изображает политические реалии сегодняшнего дня. Кстати, «критического реализма» сегодня необычно много, особенно, если вспомнить, что последние 50 лет российское изобразительное искусство избегало отражения внешних событий. Много ли в нашем нон-конформизме или в мосховском искусстве откликов на ввод танков в Прагу, на Вьетнамскую или Афганскую войны, на Чернобыль? Почти нет.  Между тем, сегодняшнее постфотографическое, по удачному выражению Екатерины Деготь, искусство с интересом берет на себя репортажные функции, не опасаясь упрека в журнализме. Даже арт-фотография, ревниво оберегавшая свою недавно завоеванную автономность,  без остатка погрузилась в документализм.

Образ «белой революции», который выстраивается сегодня в работах большинства русских художников, окрашен в далеко не радостные цвета. Последняя по времени серия картин Алексея Каллимы носит красноречивое название «Мрак длиннее ночи».  С полотна на полотно кочует одна и та же тема: немотивированная и непонятная агрессия. Люди по одиночки или целыми группами бессмысленно молотят друг-друга на улицах, стадионах, в электричках. Драки бытовые, уголовные и политические стали темой последних фоторабот Викентия Нилина и картин Семена Файбисовича. В настоящий момент Файбисович, окончив серию с бездомными, начал новый живописный цикл с изображением брошенных собак. Стаи одичавших людей и животных, кочующих по улицам Москвы, вызывают у похожих смесь жалости и страха. Угрозой дышат разгоряченные лица демонстрантов различных политический окрасок, которые фиксирует камера Игоря Мухина. Националисты, ультра-правые экстремисты, евразийские империалисты, анархисты, национал-большевики, пираты с абсурдистскими лозунгами и воззваниями в настоящий момент объединены общим противостоянием политическому авторитаризму спецслужб и «силовых структур». Однако, планы преобразования России, предлагаемые революционерами, ничего радостного и светлого для космополитического, ориентированного на европейские ценности, культурного слоя нации в себе не несут. Власть слепо тащит страну в пропасть. Но многим кажется, что не лучший сценарий ждет Россию с захватом власти любой влиятельной политической силой – коммуничтической, националистической, ультраправой -  пользующейся сегодня поддержкой населения. Наверное поэтому такое же неприятие, как Путин и Медведев (которых не пожалел в своей последней серии костюмированной фотографии Владислав Мамышев-Монро), как кремлевские клиптократы  и их политические оппоненты, вызывают у наших художников, так называемые, «народные массы». Художник изображает своих сограждан так, словно он попал в «развивающуюся страну», где агрессия и опасность превалирует над экзотикой и самобытностью. Неожиданный для гуманистической русской культуры, традиционно развернутой к народу-богоносцу, отталкивающий образ человека улицы лишен каких-либо сочувствующих ноток. Эти бедные люди  - не «жертвы режима». Скорее наоборот, политический режим есть их прямое порождение. Виктория Бегальская в процессе перформанса  «Хочу тебя закопать» лопатой забрасывает грязью не только марширующие колонны националистов, но и обычных людей, своих соседей по лестничной клетке.

Взгляд европейца-иностранца, который вновь обретает искусство России после продолжительной ностальгической игры с масками местной ментальности, логичен и даже традиционен для русского художника. Ибо культура и есть самый «западный»  компонент русского мира. В своем искусстве и только в нем Россия – это Европа. Так, что диагноз, который ставит сегодняшней России ее искусство – это западная критика, только лишенная европейского благодушия и политкорректности.

Что же стало причиной возвращения жесткой отчужденности, острого самоощущения иноприродности художника по отношению к родному населению? Думаю: десятилетие инцеста. Помните, как в момент обструкции Авдея Тер-Оганьяна, устроенной не только православными фанатиками, но и коллегами по цеху, отовсюду раздавались крики: «Довольно критики, хватит пересмешничества, концептуалистских анализов, соц-артиской клоунады!».  Союз общей судьбы с населением, учиненный метрами «паблик арта» 00-х годов, прежде всего, «звездным» дуэтом Дубосарского и Виноградова, своим последствием имел сведение искусства к роли иллюстратора массовых общественных грез и фантазмов. Художники добровольно отказались от самостоятельной общественной, корректирующей и терапевтической роли. Заделались изготовителями «прикольных» образов и вещей. Доверились элите и выдвинутой ей власти. Отдали честь флагу с «двухголовой птичкой». Послушно повторяли благоглупости телевизора про особый русский путь, иногда разыгрывали антиамериканскую карту, забавлялись чуть-чуть мачизмом и расизмом, эротизмом и гламуром.  Нынешнее отчуждение есть рывок из анабиоза,   попытка  возвращения к осмысленной культурной деятельности. Но первая реакция просбудившегося сознания – страх. Экзистенциальный ужас перед кишащей, опасной и непонятной хаотичной жизнью. Наверное, его и переживает художник-репортер, с карандашом или камерой выходящий на московские митинги.

Январь 2012

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить