О моем кураторстве

Любая выставка — есть усеченное отражение в кривом зеркале. Это отдельный самостоятельный продукт, который не равен исходному набору экспонатов. Чтобы создать цельный выставочный образ одного автора или целого направления, куратор не должен буквально следовать за фактами. Он активно вмешивается в отбор, что-то отсекает, самостоятельно интерпретирует, критикует, отвергает какие-то предложения и т д. Словом, вырезает свою форму, которая к тому же должна органично лечь в пространство наличного помещения и вытянуться в связный рассказ-маршрут, где каждый новый зал – есть отдельная глава. Ни одна, естественно, не похожа на другую. В каждой надо показать общность собранных там работ. Для меня содержательные связи между экспонатами важнее смыслов отдельного произведений. Масштаб продукта-выставки иной чем у отдельной вещи, их цели и язык описания не совпадают. Куратор как переводчик поэзии: чтобы быть адекватным творчеству автора, которого он воспроизводит, ему следует остерегаться  буквализма. В нашей художественной культуре, где художник, как правило, молчаливый статист, куратор несет полную ответственность за текст выставки. Он ее открывает, ведет экскурсию, дает интервью, то есть действует как альтер эго художника. Но он – не художник. Кстати, так думают далеко не все.

Границы нашей профессии расплывчаты. У нас кураторы очень легко их перепрыгивают и чувствуют себя настоящими артистами: их поведение — перформативно, их статьи суть литература, а выставки становятся собственно произведениями, для которых работы художников – исходный материал. Скажем, то, что делает Виктор Мизиано — это произведения-коллажи, которые я отношу к художественной сфере высказывания, а не к исследовательской. Замечательные произведения! Но речь в них, как правило, идет не об искусстве, а об экзистенциальных проблемах. Жан-Юбер Мартен, не менее значимый куратор, делает, кстати, сейчас подобное коллажирование для ГМИИ. Но с иными задачами. Он ломает стереотипную картину истории и современности искусства. То есть Мартен остается на позиции критика, предлагающего собственную альтернативную модель художественной культуры. Мне этот подход очень близок, Я  тоже — хотя и в куда более скромном формате —  многие годы занимаюсь переформовкой истории отечественной культуры. Этот процесс для краткости называю «десоветизацией» русского искусства. Он предполагает проведение ряда неочевидных, для кого-то даже возмутительных действий по отбору и перекодировке материала. Но все они (в моей модели истории) документально и аналитически подтверждаемы. Поэтому я вижу себя историком, а не художником, и оперирую фактами, а не мифами. Я убежден, что базовая, объективная история искусства (как, впрочем, и науки) существует в общественном сознании нации и уже наверняка конкретного сообщества профессионалов. Без нее не было бы возможности что-либо различать ни в области смыслов, ни в сфере ценообразования. Общепринятая историческая модель намеренно проста и легка в усвоении. Поэтому, лишь только она освоена обществом, она выглядит уже набором труизмов. Меня, как одного из строителей этой модели, то и дело   упрекают в отстаивании банальных вещей. Но, во-первых, не всегда было так, как сейчас. Сегодня открываешь Интернет и читаешь, например, массу всего про новую русскую абстракцию. А когда я задумал свою первую выставку «московская абстракция 1950-60-х годов» в рамках 17-ой молодежной выставки на Кузнецком мосту в 1986 году, то даже лидер той абстракции Владимир Немухин уверял меня, что никакой абстракции у нас не было. Все, говорил он мне, ограничилось несколькими малоубедительными опытами. Попробовали и бросили. А на деле я обнаружил целое движение. Такая же история с «русским поп-артом». Когда я готовил выставку под таким названием в Третьяковке, сколько было упреков в фантазерстве. Художники совсем не надежные помощники в выстраивании исторического дискурса. Не увлекайтесь интервью с классиками – они насквозь мифологичны. Но есть и второе обстоятельство, которое меня заставляет как попугая повторять ставшую очевидной схему развития нашего послевоенного искусства вплоть до его перехода в современное творчество. Это опасность реванша бездарности. Как и в политике, в нашей художественной культуре сохранились и вовсю воспроизводятся реакционные силы, которые под маркой «особого пути» готовые вновь все перевернуть с ног на голову, продвигать провинциальную и вялую линию позднего «загнивающего» соцреализма. Все это делается сегодня, конечно, тоньше и под новыми вывесками «национального постмодернизма» (как мы это видели на выставке «Ненавсегда») но цель действий примерно похожа. И если в политической сфере такой поворот уже произошел, то и в нашей области он может также случиться, став творческой программой государственных музейных и образовательных институций, и моим личным профессиональным фиаско.

Андрей Ерофеев для «Артгида», сентябрь 2021