Критика без критики (письмо Александре Рудык)

Уважаемая Саша,

Отвечая на ваш вопрос о состоянии российской художественной критики, отмечу, во-первых, что условия для ее существования сейчас все (кроме одного) сложились идеальные: есть запрос общества на «ключевые слова» (заготовки для смол ток на вечеринках), есть желание разобраться в океане современного искусства. Налицо взрывной характер роста количества художников, кураторов, галеристов, музейщиков. Все они ждут отклика на свою интенсивную деятельность. Есть множество сайтов и изданий, жаждущих публиковать осмысленные реплики. Наконец, нам не занимать талантливых людей, тонко чувствующих искусство и умеющих изящно его интерпретировать. А, между тем, критики у нас — кот наплакал. Тут дело в единственном условии, которого мы напрочь, увы, лишены: в отсутствии мужества независимого публичного суждения. Слова есть, а силы воли и внутренней потребности их произнести – нет.

Легко все объяснять наследием тоталитарного прошлого. В СССР, мол, художественная критика подавлялась политическими соображениями. Настоящих художников нельзя было «подставлять» под критику, в подполье действовала солидарность гонимых, а в публичном пространстве критика переродилась в лицемерное восхваление дураков. Настоящая критика прошептывалась за спиной критикуемого желчной репликой ненависти, когда не было уже сил удержать в себе накопившуюся злобу. С тех времен прошло больше 35 лет и объяснения слабости сегодняшней критики надо искать в нынешних условиях. В нашем социальном устройстве. Авторитаризм буреет на глазах, но нашей сферы он, к счастью, коснулся пока лишь в малой степени. Но и этого уже достаточно для торможения критики. Чтобы не утонуть в абстрактных соображениях, возьму, например, статью замечательного человека Ирины Мак «Новые ископаемые» о моем выставочном проекте, реализованном летом этого года на Тамани в винодельне Голубицкое. Публикация размещена в Colta, где за резкостью суждений не лезут в карман. Открыл с некоторым волнением. Ну, думаю, сейчас получу сполна за экспозиционные и концептуальные ляпы, особенно за поверхностную имитацию краеведческого музея, которым открывается выставка. Ничего подобного. Ноль про музей. По описанию экспонатов видно, что критик внимательно ознакомилась с пресс-релизом и путеводителем. Грамотно их изложила, но все свои суждения оставила при себе. Жанр ее текста близок тому, что в школе называлось «сочинение-изложение». Кому-то он может напомнить беллетризованный отчет о командировке. Но с какой целью он написан, к какому адресату обращен, если в нем ни грана критики?

В последние годы стало понятно, что не только президент у нас вечный. Каждый начальник, достигший командного поста, прирастает к месту так, что оно только с ним и ассоциируется. Мыслим ли Эрмитаж без Пиотровского, ГИМ – без Левыкина, Академия без Церетели, ГМИИ без Лошак, ГТГ без Трегуловой? Страшно подумать. Каждая смена выглядит как потрясение, которого некоторые в тайне ждут, но о котором неприлично говорить. Как о грядущей смерти своих родителей, например. Ну и конечно, руководитель — это единоначальник. Не может быть у него сколько-нибудь значимого альтер эго. Поэтому любое событие происходящее в институции есть событие именное, привязанное прежде всего к личности руководителя. Указать на мои недочеты в Голубицкой, автоматически означает критиковать Алису Багдонайте и возглавляемый ею Фонд «Голубицкое». А зачем этого делать, если ты (как критик) мыслишь свою профессиональную жизнь во взаимодействии с этой институцией? Не долго тебе быть критиком, если ты вдруг всех подряд возьмешься критиковать. Ведь критиковать в нашем общественном мнение – это не значит интерпретировать событие в свете того или иного контекста, не значит оценивать избранный путь исследования и демонстрации в сопоставлении с другими возможными путями. Нет, критиковать — это указывать на недостатки, на недоработки, на несовершенство. А в России традиционно недостатки обнаруживаются у начальников только после увольнения. За критику у нас берутся «критиканы» (так меня на днях обозвала Мария Кравцова). Они видят в луже – грязные разводы, а не отражение звездного неба. Ирина Мак в данном случае выступила как опытный турагент. Вместо анализа выставки она детально описала поместье Голубицкое, окружающие музеи, прошедшие мероприятия, резиденции, чтобы у читателя запала мысль при очередном путешествии к Черному морю не забыть заглянуть в это местечко. То есть она выступила как помощник институции, ее пропагандист. Эта функция критики у нас очень распространена. Посмотрите, как активно включилась наша критика в защиту гигантской скульптуры Урса Фишера, то есть добровольно взялась помогать Фонду V-A-C  отбиваться от нападок москвичей. Особенно, когда стало понятно, что за этим выбором стоит одобрение самого мэра Собянина.

Да, конформизма в нас заметно поприбавилось. За истекшее с конца СССР время мы все успели чем-то прибарахлиться, впасть в зависимость от всевозможных затратных желаний (поездки за границу, тонкая кухня и т д) и, главное, привыкли к спокойной и  приятной профессиональной жизни. Чувствуем себя не готовыми со всем этим расстаться. Пить шампанское на вернисажах в окружении VIP-публики – это, безусловно, привилегия. Дар судьбы. Но наша профессия чревата и неприятностями, вплоть до осуждения, изгнания и тюрьмы. До поры до времени мы этого не замечаем. Живем себе дружной семьей в свое удовольствие посреди моря ужаса, подлости и беспредела. Мы оказались частью уникального сообщества талантливых, порядочных, умных и приятных людей (есть, конечно, исключения), которые, как правило, бескорыстно и с полной самоотдачей создают прекрасные произведения, устраивают всевозможные шоу и делают нашу жизнь сплошным праздником. Как в этом случае не прийти нашим коллегам на помощь? Какие-то ублюдки наезжают на скульптуру Фишера. Понятно, что мы им ответим. Сложнее ситуация, когда на выставку рвется персонаж бездарный и  вульгарный, но с большими связями. Типа Евгении Васильевой или Никаса Сафронова. Что-то я не помню россыпи критических статей против чудовищных истуканов Салавата Щербакова, которые реально на наших глазах обезобразили Москву. Кто, как не мы, критики, должны были доказать обществу и власти, что этот проходимец позорит всех нас как культурную нацию? А когда дело из веселого шоу вдруг вывернулось в отвратительный спектакль бесчестного суда над Марией Алехиной, кто из наших критиков публично встал на ее защиту? Допустим, что сми отказались печатать протесты, но ведь у нас имеются и иные способы доводить свое мнение до публики. Я ими не воспользовался. Каюсь. Маша, прости.

Критика начинается, понятное дело, с самоанализа и, в частности, с понимания, что сегодня голос малодушия получает все больший вес в нашей профессиональной работе. А это значит, что, когда мы подвергнемся массированной атаке носорогов, которые нет-нет да наведываются уже к нам в гости, мы будем также не готовы защищать собственные ценности, как те европеизированные афганцы, которые без боя за считанные дни сдали талибам свои города. Критика неудобна всем – и критикуемому и критикующему. Она мешает уютно жить, это факт. Надо быть отпрыском очень богатых и очень влиятельных родителей, кем-то вроде Собчак, чтобы позволять себе вольности независимых суждений и не держать за них ответ. Береженого бог бережет. Вот отсюда берутся переполняющие нашу критику бесконечные поклоны во все стороны, старческая беззубость, слезливая толерантность, хвалебная тональность панегириков. Но русский человек, как известно, двуличен. Елей критических статей сполна компенсируется нелицеприятными суждениями в приватном пространстве. Если в советское время на кухонные посиделки, где перемывались косточки товарищей из соседнего клана, не допускались посторонние, то в нынешние дни внутренние обсуждения приобретают все более публичный характер. Устная критика – это особый и сложный жанр обмена короткими колкими суждениями — «максимами». Здесь важны риторические и теоретически навыки, склонность к импровизации, точность и информированность. Из концептуалистских семинаров, все это умение, скрестившись с застольным трепом, перемешавшись с тупыми и дурацкими репликами, перетекло сегодня, в Интернет и обрело письменную форму. Спонтанно сложившиеся в Фейсбуке дискуссии разрослись в многодневные аргументированные, подчас изощренные споры, откликающиеся на самые значительные события творческой жизни сообщества. В них уже определились лидеры, главные спикеры, без чьих суждений не обходится ни один крупный спор (такие как Анатолий Осмоловский, Юрий Альберт, Дмитрий Гутов, Лёля Кантор-Казовская, Людмила Лунина, Алексей Лидов). Долгое время таким фейсбучным авторитетным критиком была наша незабвенная коллега Наташа Тамручи. Собираясь на свидание, на лекцию, на ужин с коллекционерами, дельный человек сегодня не станет сразу заглядывать в журналы «Искусство» или «Д И». Он сперва посмотрит в Интернет о чем там рассуждает Осмоловский и как ему перечит Авдей Тер-Оганьян. Баталии в Фейсбуке можно назвать боями без правил. Они совершенно лишены уклончивой вежливости печатного текста. Здесь не прощают ошибок и бахвальства, бьют наотмашь по личности. На кону стоит ваша репутация. Зато это баталии проходят «по гамбургскому счету» и не удивительно, что они привлекают огромную аудиторию и имеют влияние на художественный процесс. Я убежден, что именно в этом месте находится нерв и формируется стиль сегодняшней художественной критики. Будь у меня возможности, я бы издал альманах «Российская критика 2010-х годов» именно как подборку главных художественных дискуссий Рунета, хотя сам участвую в них крайне редко, предпочитая по старинке писать статьи для журнала «Искусство», массовыми читателями которого станут, наверное, только историки далекого будущего.

Для журнала «Диалог искусств»

Андрей Ерофеев, сентябрь 2021